vision

Про горе

Сегодня это исключительно личный текст о переживании смерти родного человека, о старости и любви

Про горе.

Вчера у меня умерла бабушка. Если быть абсолютно точной – двоюродная бабушка. Но у нее никогда не было детей (зато было плюс / минус четыре мужа), и последний год она прожила с моими родителями, а прошлым и этим летом с моей семьей на даче. Бабушке было 92 года. У нее не было рака. И, честно говоря, ее было трудно любить. Вчера и сегодня, переживая ее смерть, я больше всего горюю по тому, что у меня почти нет хороших воспоминаний. Баба Нина была капризной, нетерпимой. Даже вредной. Из тех людей, которым в старости нужен человек, который поднимет ей ноги и положит их на кровать – хотя она могла сделать это сама. Человек, который нажмет ей кнопки на пульте. Она была тем человеком который мог часами спорить о том, какую еду ей положили в тарелку. Она легко, при моей маме, говорила соцработнику – ах, никто здесь обо мне не заботится, все только о детях. Если я не заходила поздороваться – это было плохо. Если я заходила поздороваться – я здоровалась нечетко – невнятно – бог знает как. Она расчесывалась и бросала волосы на пол – все равно же здесь никто не убирает. Доказать ей, что комнату подметаем когда она на кухне – просто не было возможным. Она могла будить нас ночью, потому что неправильно перевернула будильник – ей казалось, что уже семь утра тогда, когда было полвторого ночи. Она уговаривала родителей бросить работать, была недовольна моей работой – зачем, нам же нужно было сидеть с ней рядом и смотреть что-то тапа давай поженимся….. ей было 92 года. Она не хотела быть благодарной, понимающей. «Ну, надо же думать о себе….»

Мама сердилась на нее, пыталась что-то объяснить, доказать. Но доказательства не работали. Где-то мне хватало терпения быть посредником. И маму мне было намного жальче. «Зачем ты ей что-то доказываешь, не надо. Тебе плохо».

Последние несколько лет она постоянно говорила: «Зажилась. Пора умирать. Как жить». Все это было очень тяжело. Я чаще подсмеивалась над ее причитаниями. Чуть-чуть не давала спуску. Не давала ей себя жалеть – объективных причин жалеть себя не было, так думала я.

У меня осталось всего несколько воспоминаний о ней из тех, что приносят радость. Еще два дня назад – а она до последнего была в полном сознании, ходила, сидела, смотрела телевизор, разговаривала – в воскресенье – мы ужинали вместе, и я после ужина взяла ее за руку. Не помню почему. Помню свое ощущение – какая гладкая, нежная кожа. Ее кожа была нежней и тоньше моей. В молодости она была потрясающей красавицей. Вертинский посвящал ей песни (она так говорила. И я ей верю). Она несколько лет прожила в Якутии, в Алдане. Ходила с картографическими экспедициями. Она не была в блокадном Ленинграде – войну она прожила молодой девчонкой где-то за Уралом. Их успели вывезти. У нее никогда не было детей. Была только единственная племянница, моя мама. Моя мама врач. С очень большим опытом. Через маму прошли тысячи людей, и взрослых когда-то и детей последние лет 25. И баба Нина все равно не верила моей матери, не слушалась. Ей очень хотелось, чтобы все, чтобы все-все-все крутилось вокруг нее. Телевизоры между ее комнатами родители переставили раз 16.  И все равно все было ей не так.

Мне всегда казалось, что я не буду сильно печалиться, когда ее не станет. Но ее не стало за 1 день. И мне очень плохо. И больше всего плохо мне потому, что я чувствую облегчение. Что нет радостных воспоминаний. Их нет. Почти все – это память о требовательной, невнимательной и вредной старой женщине – для которой все мы были всего лишь фоном, неудобным фоном. Недостаточно внимательным, недостаточно заботливым. Мы не поднимали ей ноги и не переключали кнопки на пульте….

И все же мне очень плохо. Я горюю по последней из старшего поколения моих самых родных. Я горюю потому, что нужно очень много мужества для того, чтобы любить старого человека. Нужно очень много сил для прощения старика, особенно тогда, когда старику это прощение не нужно.

Я на себе прошла понимание того, почему нужны гериатрические центры. И понимание того – что пожилой человек не хочет туда ехать. И понимание того, что очень часто семью разъедает такое вынужденное сожительство – но нет ресурса исправить ситуацию. Нет смелости и стойкости сказать – мы берем сиделку, или то, что теперь ты будешь жить в гериатрическом центре. Правда же – гериатрический центр звучит намного лучше, чем дом престарелых? А суть – одна.

У нас в стационаре лежат разные больные. Есть те, к которым неделями никто не приходит. Есть те, к кому родные приходят каждый день. Есть те, кто каждый день говорит с врачом. И те – кто пытается минимизировать затраты на лечение. Я помню одну пациентку – вернее ее дочь. Она сидела напротив меня и говорила: «Мы просто не можем жить с ней вместе. Совсем. У меня нет денег – но мы не можем вместе жить. У меня дети…. Пусть она побудет у вас…».

Об этом не принято говорить. Мы всегда с радостью говорим о том, что все, что мы делаем – это помощь пациенту. Пациент во главе угла.

Но иногда – и очень часто – это не просто помощь пациенту. Это помощь его семье. Потому что когда кто-то другой убирает, и кормит, и выносит горшок – тогда остаются силы прийти. И поговорить. И подержать за руку. И просто посидеть рядом. И что-то вспомнить. Остаются силы любить. И быть вместе.

Я должна была положить бабушку к себе в стационар с 1ого августа. Я не успела.

Комментарии